«История боевого комбата» — это история ветерана Великой Отечественной вой­ны Алексея Ивановича Ерошина, которую бережно собрали, а затем записали его родные.

И вышла книга-­альбом. В ней — не только подвиг отважного героя, но и часть нашей общей истории. Алексея Ивановича не стало в декабре 2020 года, но страницы памятного альбома и сегодня говорят его голосом…

«10 июня 1941 года, я — выпускник Сухумского училища лейтенант Ерошин, был распределен служить в Харьковский военный округ.

22 июня 1941 года на станции Мелитополь в вагон зашел майор, который нас сопровождал, и сказал: «Товарищи офицеры, вой­на!» Мой земляк Василий Петрович Николаев тогда весело спросил: «С кем?» Майор сказал: «С немцами». На что Василий с задором ответил: «У-у-у… Да мы их шапками закидаем!» Нашим девизом были слова: «Чужой земли мы не хотим, но и своей вершка не отдадим. Воевать будем на чужой стороне». Так мы были убеждены в силе своей непобедимости. Никто не верил, что вой­на надолго. Крепко сидело в нас убеждение, что мы выше и дальше всех летаем.
В городе Ахтырка я принял пулеметный взвод и отправился на Юго-­Западный фронт в 1046‑й стрелковый полк (уже в октябре 1941‑го был назначен командиром роты в 323‑й стрелковый полк 81‑й стрелковой дивизии). Прибыли на фронт — и сразу в бой. Что представляла собой наша линия обороны, никто тогда точно не знал. Никаких приказов никто не отдает, неразбериха. Подходим к полю, а там бой идет. Вся конница перебита. Кто прямо на лошади убит, кто висит, запутавшись ногой в стремени. До сих пор не понимаю, как можно было на немцев, вооруженных пулеметами, пускать конный отряд. Мы не были готовы к вой­не. Тот первый бой едва не стал для меня последним. Во время боя я лежал на левом фланге в колее проходящей рядом дороги.

А ­форма-то парадная, в какой из училища вышел: портупея, планшет, фуражка — все блестит — отличная мишень для немецкого снайпера. Слышу — свист, пуля сбила фуражку. Чудом избежав смерти, я сразу сменил место. Позже в бою мне сообщили, что пулемет «Максим» вышел из строя. Я перебежками добрался до него, устранил неисправность, а затем лег за пулемет и стал стрелять. Так до вечера мы продержались и не сдали рубеж. Слишком большое было неравенство сил в 1941 году. Немец имел превосходство в живой силе и в технике. А у нас винтовки образца 1891 года и «Максим» времен Чапаева. Так мы и действовали в этом году: днем вели бой, сдерживая противника, а ночью, когда немцы спали, отходили, оборудовали новые позиции и вновь принимали бой...»

«...28 декабря 1942 года во время наступления на город Яшкуль, это в Республике Калмыкия, обороняющиеся фашисты встретили нас яростным минометным и пулеметным огнем. Потом в дело включилась и вражеская артиллерия. Мимо со свистом летели осколки мин, снарядов, а рядом падали солдаты. Одним из осколков мне перебило правую ногу, упал, как подкошенный.
Переживая, что от сильной боли могу потерять сознание и чувствуя, как валенок наполняется кровью, позвал ординарца: «Бурьянов, где ты? Перевяжи меня!» Я получил тяжелое ранение в ногу с повреждением кости чуть выше голеностопного сустава. К счастью, солдат оказался поблизости, перевязал рану и передал по цепи: «Командир ранен, заместителя командира роты младшего лейтенанта Гунько — к командиру! Вам бы в госпиталь, товарищ командир! Кровотечение сильное», — говорил ординарец, пока я передавал распоряжения заместителю. Легко сказать, а как выбраться из этого кромешного ада, если головы не поднять, а наши позиции как на ладони у противника? Бурьянов мне говорит: «Я пойду посмотрю, там недалеко за бугром стоят наши подводы. Подгоню сюда, ждите». А я ему говорю: «Ты что, с ума сошел? Не видишь, что вокруг творится?! Это же безумие! В два счета подстрелят!» Но ординарец меня не послушал. Он спрыгнул в траншею и побежал. Я только успел крикнуть ему, что подниму руку, чтобы он увидел меня, как он скрылся из виду.
Через некоторое время, уже потеряв надежду вновь увидеть своего ординарца, я заметил странное оживление во вражеском стане. Палили не только по нашим позициям, но и ­куда-то в сторону. Я повернул голову вслед за трассирующими пулями и обомлел: по заснеженному полю, на виду у противника, стоя во весь рост, на подводе мчался Бурьянов! Повозка петляла то вправо, то влево, а по ее следам аккуратно ложились мины. Упускать такую хорошую мишень немцы не хотели. Лихо развернув повозку, он с солдатами помог мне на нее взобраться. Едем — мины рвутся то слева, то справа, то сзади! Ну, думаю, следующая мина точно в нас попадет! Спрашиваю: «Бурьянов, скоро за горку заедем?» А он мне отвечает: «Сейчас, сейчас». Слава Богу, до медсанчасти домчались в целости и сохранности. Так, рискуя жизнью, ординарец Бурьянов спас меня от гибели. Позже он был награжден медалью «За отвагу», а я пролежал в Астраханском госпитале восемь с лишним месяцев...»

«...Чувство ненависти к врагу мне знакомо. Я испытывал его в бою, когда все мысли концентрировались на одном: уничтожить, убить, застрелить, задавить, стереть врага в порошок! Я не задумываясь пристрелил бы любого немца с оружием в руках. Но после боя при виде пленных это чувство исчезало. Я видел перед собой людей, униженных пленом, ожидавших неизбежных страданий или даже смерти. У них тоже были отцы и матери, жены и дети. Я никогда не брал грех на душу, не расстреливал пленных, не мстил таким образом за поруганную Родину. Хотя на вой­не мне приходилось терять дорогих друзей и товарищей по оружию, испытывая и душевную боль, и горечь утрат, и невольное чувство вины за то, что их нет, а я живой… Считаю, что расстреливать безоружного — это не месть, а убийство. А значит — преступление против человечности. Человек в погонах — это не профессиональный убийца, а защитник своего народа. Да и кто мы такие, чтобы судить и карать?»

«...В феврале 1942 года под Старым Осколом в составе Юго-­Западного фронта рано утром пошли в наступление на село Волобуево. Быстро и без потерь заняли его. Немцы, перегруппировавшись, пошли в контрнаступление, пустив вперед танк. Увидев идущий немецкий танк, некоторые из наших солдат начали отходить. Я выбежал из укрытия на дорогу и с наганом в руке закричал: «Стоять! Всем оставаться на месте!» В это время из танка раздалась пулеметная очередь и меня ранило в ногу. Я был одет в белый маскировочный халат, практически невидимый на снегу, и серые валенки, по которым, скорее всего, и стрелял немец. Думаю, именно это и спасло меня от смерти.
Я пошел в левую сторону, где лес. Когда почти подошел к лесу, раздался одиночный выстрел снайпера. Я побежал, но второй выстрел пробил навылет икроножную мышцу второй ноги, не зацепив кость. Я упал в воронку от снаряда, отдышался, поел снега. Осмотрелся, вижу, едет подвода с нашего тыла в Волобуево. Я из нагана выстрелил, ездовой меня услышал. Подъехал ко мне, положил на сани и повез меня. И уже когда стали заезжать за горку, снайпер снова выстрелил. Я слышу, ездовой заохал и свалился. Куда его ранило, не увидел, но сильно попал. А здесь уже и наши санитары…»

«...Мне часто задают вопросы о страхе и бесстрашии на вой­не. Что сказать? Мне в 1941 году было страшно — ведь кадровому офицеру было очевидно вражеское превосходство. В первый год мы учились побеждать имеющимся в нашем распоряжении оружием, «усиливая» его самодельными гранатами, штыками и ножами, приемами рукопашного боя.
Нехватка обмундирования и продовольствия сильно изматывали нас. Когда мы стояли в обороне на Днепре, нам давали в сутки на отделение 5 ржаных сухарей. А иногда и этого не получали, сутками голодали. Особенно тяжело было зимой. Зима была очень холодной и морозной. У нас из одежды шинель да сапоги. Немцы практически всегда находились в помещениях занятых населенных пунктов, а нам иногда неделями приходилось лежать на снегу, не видя жилого помещения, где можно было согреться. Но русский солдат все перенес, все пережил и победил!»